Самогон

Осень, 1941 год. Фронт дрожит от дождей и тревоги. В этот уловимый миг вгрызается свежая кровь — сибирские новобранцы, люди немолчаливых лесов и долгих зим. Николай Слепков, прозванный среди своих «Самогоном», шагнул сюда будто бы с другой планеты. В родных краях этим словом называют молчаливых одиночек, что охотятся один на один, без подручных, без собаки.
Коля не выказывает резких движений — в нем есть что-то медленно-тёплое и простое, словно ясная речная вода. Его прямота режет тоньше ножа, и к нему либо тянутся, либо сторонятся. С командирами разговоры мгновенно превращаются в камни — какой понять охотника, что привык полагаться только на свои тёплые ладони? Товарищей не обманывает — не утаит, не приукрасит. Он всегда на своём месте, даже если это место — чуть в стороне от всех.
За него говорит не слово, а дело. Рисковать он привык со времени первых вылазок в дикие дебри — любые схроны врага для него ничуть не страшнее кабаньего логова. Слепков врывается туда, где воздух дрожит от страха, и возвращается назад, будто не делал ничего особенного. За войну судьба метила его шесть раз — ранениями, дважды совсем под дых, но каждый раз Коля упрямо вставал. Его страна жива — значит, жить и ему.
Но однажды он встречает Кремпа — тот не меньше зверь, чем он сам. Кремп настойчив и опасен, словно голодный волк. Их схватка — не просто бой, а испытание себя на прочность. И всё, что Коля пережил, превращается в закалённую сталь. Слепков уходит дальше, оставляя за спиной более шестисот побеждённых противников.